С этим априори не знаком

44 слова, которые мы употребляем неправильно - Лайфхакер

с этим априори не знаком

жил путь, не рассуждая об этом специально, от форм сужде Действительно, двойственная природа языкового знака, его . даря этим правилам. «Я лично не удивлен этим заключением. Так что, естественно, что они были априори не в состоянии определить происхождение». Априорные категории и формы интуиции не могут быть соотнесены с внутренними Тот, кто знаком с врождёнными реакциями живых организмов, . от того, адаптирован ли биологически плавник к этим свойствам или нет.

Скорее всего, причина следующая: Филологи предлагают использовать наречие в начале предложения. Однако размещение в середине и конце предложения не возбраняется. Значение слова априори в толковом словаре и Википедии Википедия гласит: Толковый словарь Ожегова С.

Если оно фигурирует в предложении, сомневаться не стоит. Согласно словарю Ожегова С. Поэтому он редко встречается. Значение слова согласно словарям и энциклопедиям сводится к одному: По словарю Даля В. Значение слова "Априори" с точки зрения философии Часть философских школ древности поддерживала предположение о существовании априорного знания, другая часть полностью отрицала подобное.

Поклонники эмпирической теории не признавали термин, по их мнению, все происходит только из опыта. Об истинности значения не говорили, считая, только со временем знание обретет несомненную истинность. Эмпирической теории противостояла философская школа Платона.

Априори - значение слова в разговоре и примеры Одних переводов и объяснений толковых словарей недостаточно. Что такое априори своими словами? Налицо авторская оценка обстановки. Доказательств надвигающейся бури не нужно, все и так ясно.

Вы точно человек?

Любовь людей не поддается сомнениям, она настоящая. Термин используется в самом начале предложения: Значение слова передаётся через наречие и прилагательное, очень хорошо вписывающиеся в контекст, более точно раскрывающие суть сказанного. Но тот, кто навсегда связал себя верой, подобен Дон Кихоту, дребезжащему своим старомодным панцирем. Я — убеждённый материалист в натуральной философии, но я не заявлял, будто знаю, что такое материя.

Я жду, когда мне расскажут об этом люди науки. Да, верно, что всё это знание есть для нас лишь рабочая гипотеза; да, верно, что мы должны в любой момент быть готовы отбросить наши излюбленные теории, когда новые факты этого потребуют. Для нас верна та рабочая гипотеза, которая мостит дорогу для следующих познавательных шагов или, по крайней мере, не стоит у них на пути.

Человеческая наука должна делаться наподобие возведения строительных лесов как средства достижения наибольшей возможной высоты, когда в начале стройки ещё нельзя предвидеть окончательной высоты строения. В тот момент, когда подобная вспомогательная конструкция становится постоянно-фиксированной поддерживающей колонной, она годится для возведения постройки лишь определённой формы и размера.

Когда такое случается, а постройка должна продолжаться дальше, то опорную колонну нужно разрушить и перестроить, — этот процесс тем опасней для структуры в целом, чем глубже залегает то застывшее в своих основаниях звено, которое требует перестройки. Поскольку основополагающее свойство всякой подлинной науки заключается в том, что её структура должна постоянно и неограниченно расти, то все механически-систематическое в ней, всё, что соответствует жёстким структурам и ограничительным конструкциям, всегда должно нести в себе нечто предварительное, временное, способное к изменению.

Частным случаем данной ситуации являются тяжкие культурные потери, сопровождающие революции. Правда, такая концепция разрушает нашу веру в абсолютную истинность какого-либо априорно-необходимого тезиса мышления. Верно, что априори — это только ящик, форма которого приблизительно, в скромной мере соответствует форме реальной действительности, подлежащей отображению.

Однако этот ящик доступен нашему исследованию даже при том, что мы не в состоянии постичь вещь в себе иначе, как посредством самого этого ящика. Но доступ к законам ящика, то есть инструмента, делает вещь в себе относительно постижимой.

Сюда относятся виды, достигшие менее детализированного, чем у человека соответствия свойствам вещи в. При всей своей невероятно точной целевой настроенности, врождённые схематизмы животных всё же гораздо проще и экран их грубее, чем таковые у человека, так что границы достижимого для них не превышают некой измеримой области нашего собственного рецептивного аппарата.

Возьмём в качестве аналогии наблюдение с помощью микроскопа: Первый дифракционный спектр, отражаемый структурной решёткой объекта, должен ещё попасть на переднюю линзу, чтобы решётка как таковая была вообще видна.

Если этого не произойдет, решётку нельзя будет видеть; вместо объекта тогда будет видна некая смутная поверхность коричневого почему-то цвета. А теперь допустим, что у меня имеется только один микроскоп. Более того, хотя я был бы вынужден допустить, что существуют коричневые объекты, у меня не было бы никаких оснований считать, что этот цвет имеет хоть малейшее отношение к видимым структурам! Если же быть поскромнее, то можно прийти к правильному выводу, сравнив масштабы достигнутого с тем фактом, что коричневый цвет регистрируют разные инструменты.

Извлечённый отсюда урок задает важную критическую перспективу для оценки границ достижимого для наивысших из существующих аппаратов, которые сегодня ещё не могут быть исследованы с некой ещё более высокой точки зрения. С психологической точки зрения самоочевидно, что наш нервный аппарат построения образа мира в основе своей подобен фотографическому экрану, который не может воспроизводить более тонкие детали вещи в себе, чем те, которые соответствуют конечным по числу элементам этого экрана.

Априори — Википедия

Точно так же, как зернистость фотонегатива допускает отнюдь не любую степень увеличения, существуют ограничения и на образ мира, обусловлённые нашими органами чувств и когнитивным аппаратом. Это особенно важно в отношении атомной физики, чьи абсолютно вненаглядные, невообразимые идеи не могут стать предметом непосредственного опыта.

Но у разных организмов эта клавиатура может быть дифференцирована либо менее, либо более сложным образом. Поясним это по аналогии с фотопластинкой: Подобные же ограничения присущи и любому аппарату по формированию образа мира, если он состоит из клеточных элементов как в случае со зрением.

Если теперь методически исследовать, насколько перекрёстные узоры-репрезентации позволяют судить о форме вещи в себе, то мы придём к выводу, что точность суждения будет зависеть от отношения между размером изображения и зернистостью экрана. Если какая-то клеточка выступает из прямолинейного контура узора, то это означает, что за ней лежит реальная проекция отображаемой вещи, но при этом нельзя уверенно сказать, заполняет ли она всю площадь экрана или же только данную его мельчайшую часть.

Вопрос может быть решён только при помощи ещё одного экрана с более высоким разрешением. Тем не менее, за каждой деталью, воспроизводимой даже самым грубым экраном, несомненно стоит нечто реальное — хотя бы потому, что в противном случае данный участок экрана ничего бы не зарегистрировал.

Но в нашем распоряжении нет инструмента, чтобы определить, что именно стоит за регистрирующим участком наиболее тонко устроенного экрана, насколько точно вписываются в его структуру контуры того, что им воспроизводится. Последние детали устройства вещи в себе всегда остаются принципиально недоступными. Мы убеждены только в том, что всем деталям, воспроизводимым нашим аппаратом, соответствуют атрибуты вещи в.

И чем больше мы углубляемся в сравнение наиболее отличных друг от друга аппаратов по формированию образа мира у животных, тем прочнее становится наша уверенность в этой всецело реальной и закономерной корреляции между Действительными Являющимся. Непреложно-постоянное бытие вещи в себе, убедительно доказываемое подобными сравнительными исследованиями, совершенно несовместимо с допущением неких алогичных, детерминированных как-то извне отношений между вещью в себе и её явлением.

с этим априори не знаком

Такие сравнительные исследования приближают к нам действительный мир, лежащий по ту сторону феноменов, и успешно показывают, что различные априорные формации возможных реакций а значит, и возможного опыта разных видов делают предметом опыта некоторые закономерности реально-сущего и позволяют их контролировать в интересах выживания вида.

Столь различные способы адаптации к одним и тем же закономерностям укрепляют нашу уверенность в их реальности точно так же, как уверенность судьи в реальности некоторого события укрепляют показания нескольких независимых свидетелей, дающих в целом согласующиеся, но нетождественные описания происшедшего.

Совершенно очевидно, что организмы низшего, по сравнению с человеком, интеллектуального уровня, противостоят той же совокупности данного, которая стала доступной нашему опыту благодаря формам восприятия пространства и времени, а также категории причинности. Но такие организмы ведут себя совершенно иным образом, их средства и возможности гораздо проще, элементарнее — благодаря этому они доступны научному анализу.

Даже если человеческие априорные формы восприятия и мышления так и останутся недоступными каузальному анализу для нас, простых смертных, мы, как учёные-естествоиспытатели, тем не менее, должны покончить с объяснениями априорного, исходящими из принципов, чуждых природе. Всякую попытку подобного объяснения мы должны рассматривать как совершенно необоснованное и догматическое деление на рационально-постижимое и непознаваемое — деление, чреватое столь же серьёзной угрозой исследовательской работе, какой был витализм.

Искомый метод можно пояснить с помощью аналогии с микроскопом и, в целом, с наукой об аппаратах. По существу мы способны понять только низшие формы, предшествующие нашим собственным формам мышления и восприятия.

Только там, где законы, отображенные посредством этих примитивных органов, можно идентифицировать с законами, отображёнными в нашем аппарате, мы получаем возможность прояснить свойства человеческого априори, используя более примитивные формы в качестве отправной точки. Следуя по этому пути, мы получаем возможность делать выводы о непрерывном постоянстве мира, лежащего по ту сторону феноменов.

Данный подход успешно выдерживает сравнение с теорией априорных форм восприятия пространства и категории каузальности. Эти движения, взаимно уравновешивая и продолжая друг друга в кинестетическом переплетении, распространяются всё дальше и дальше и, в конечном счёте, срастаются в нерасторжимое целое, которое срабатывает быстро и устойчиво и уже нисколько не похоже на первоначальные поисковые перемещения.

Наоборот, лишь случай определяет, какую пространственную схему принимает запоминание путей передвижения на данной местности. Бывает даже так, что путь получается настолько извилистым, что его участки пересекают друг друга, причём животное не обязательно замечает, что дорога будет короче, если срезать эти лишние участки.

Я наблюдал очень интересный случай, работая с серыми гусями, когда возможность сокращения пути при изучении местности была одним из них несомненно подмечена, но при этом не использовалась.

с этим априори не знаком

Ещё будучи птенцом, этот гусёнок выучил маршрут, который вел через двери нашего дома наверх, минуя два лестничных пролёта, в мою комнату, где он привык ночевать. По утрам молодой гусь обычно выпрыгивал в окно. Впервые исследуя этот путь, гусёнок прежде всего подбежал к большому окну, расположенному внизу незнакомой ему тогда ещё лестницы. А надо сказать, что многие птицы, если они чем-то встревожены, стремятся немедленно выбраться на свет; так и этот гусёнок решил вернуться от окна на открытую лестничную площадку, что я от него хотел только после того, как он немного успокоится и освоится с обстановкой.

Зигзаг к окну остался раз и навсегда непременной частью ритуала обследования пути, по которому гусь направлялся к привычному месту ночлега. Это случайное по сути, но прочно заученное движение отклонения к окну и обратно, превратилось в совершенно механическую процедуру, напоминающую привычно соблюдаемую церемонию, — ведь почвы для её исходной мотивации встревоженность и желание удрать из темноты больше не.

За всё время — около двух лет, — в течение которого гусь пользовался этим путём, его отклонения к окну стали постепенно сокращаться; иначе говоря, та линия, по которой двигался гусь, и которая сначала составляла острый угол между сразу встречающимся окном и направлением к лестнице, стала спрямляться. Однажды вечером произошло следующее. Я забыл впустить гуся в дом, а когда наконец вспомнил о нём, то нашёл его на пороге за дверью в крайнем нетерпении.

Гусь торопливо последовал за мной и — к моему великому удивлению — впервые за всё время направился к лестнице кратчайшим путём и стал подниматься по ступенькам. Если бы землеройке захотелось непременно держаться прямой линии что, по сути, вполне ей по силамто ей пришлось бы, чтобы добраться до цели, неустанно и непрерывно принюхиваться, ощупывать всё вокруг усиками и таращиться в оба глаза а зрение у неё не очень-то хорошее. Того, что две точки на её пути, далеко отстоящие друг от друга, пространственно очень близки, она не понимает.

Даже человек может вести себя точно так же — например, в незнакомом городе. Однако верно и то, что мы, люди, в подобных обстоятельствах раньше или позже начинаем правильно ориентироваться в пространстве и находим возможность сократить дорогу.

Подвальные крысы, интеллектуально гораздо более развитые, чем землеройки, тоже очень скоро находят кратчайшие маршруты. Так называемое магическое мышление, бытующее отнюдь не только в примитивных сообществах, тесно связано с этим феноменом. Мотив тут очень прозрачный: Может случиться, что она и отыщет таковой и выучит его под давлением внешних обстоятельств, — но опять-таки, всякий раз наизусть и заново. Иначе говоря, между двумя витками её маршрута существует как бы непроницаемая стена, хотя бы они и почти соприкасались или даже просто совпадали.

Сколько же новых возможных решений, в принципе столь же простых, упускаем из виду и мы, люди, — столь же слепые в каждодневной борьбе со своими проблемами. Эта мысль самоочевидна и неоспорима для каждого, кто, ежедневно тесно общаясь с животными, открыл в них множество человеческих качеств, но в то же самое время познал и фиксированные пределы их возможностей.

с этим априори не знаком

Ничто так не заставляет учёного усомниться в своей богоподобной сущности и не вселяет в него благотворной скромности, как данное обстоятельство. С психологической точки зрения, форма овладения пространством, характерная для землеройки, представляет собой цепочку условных рефлексов и кинестетически укоренившихся движений.

Она реагирует на уже знакомые ей направляющие вехи маршрута благодаря условным рефлексам, которые служат не столько для выбора направления, сколько для подтверждения того, что землеройка по-прежнему на правильном пути.

Дело в том, что заученные кинестетические движения столь точны и выверены, что осуществляются почти вне оптического и тактильного регулирования. Ситуация здесь напоминает игру хорошего пианиста, которому не надо смотреть на клавиши или в ноты. Такая цепочная формация условных рефлексов и заученных движений является отнюдь не только пространственной, но и пространственно-временной формацией. Она выстраивается лишь в одном направлении. Для того, чтобы пробежать маршрут обратным курсом, землеройке требуется совершенно иной навык.

Пробежать по заученному пути неправильно для неё так же невозможно, как нам невозможно перепутать порядок букв в алфавите. Если вмешаться в пробег животного по привычному маршруту, — например, изъяв с него барьерчик, через который оно должно было бы перепрыгнуть, — то землеройка сбивается, теряет ориентацию и пытается вновь связать воедино звенья заученных движений на исходном участке, маршрута. Поэтому она бежит назад и пробует проделать всё сначала до тех пор, пока не восстановит ориентацию в приметах маршрута, после чего пытается проделать весь путь снова, — ну точно, как маленькая девочка, которую прервали при повторении разучиваемых стихов.

Отношение, очень похожее на то, которое мы обнаружили между предрасположенностью к научению посредством заучивания наизусть и человеческой формой восприятия пространства, существует и между предрасположенностью к развитию условных рефлексов ассоциаций и человеческой категорией каузальности. Организм научается тому, что определённые раздражители — например, появление лаборанта — всегда предшествуют биологически значимому событию — скажем, подаче корма.

Данная опытная связь с регулярно наступающим post hoc[после этого лат. Следует помнить, что, например, мочеиспускание — целиком бессознательный процесс — может быть подчинено и вызываться по условному рефлексу! Причина, по которой post hoc ещё иногда ошибочно приравнивают к propter hoc [по причине этого лат. Эта реальность, вне всяких сомнений, есть совокупность естественных закономерностей, что составляет первый основной тезис физики. Закономерная последовательность во времени различных событий регулярно имеет место в природе только там, где определённое количество энергии последовательно проявляется в разных феноменальных формах благодаря трансформации сил.

с этим априори не знаком

Если бы это допущение было ложно и повторяющиеся последовательности, обусловливающие ассоциации раздражителей, были чисто случайными и никогда не возвращающимися post hoc, — то развитие условной реакции было бы антицелесообразным ограничением той предрасположенности, которая в общем и целом вероятностно значима для сохранения вида.

Поскольку мы сегодня ничего ещё по сути не знаем о физиологических основах категории каузальности, мы можем исследовать её только средствами критической эпистемологии.

По своей биологической функции она есть орган постижения того же природного законопорядка, на который нацелена и предрасположенность образовывать условные рефлексы. Мы не можем задать понятия причины и следствия иначе чем указав, что следствие в той или иной форме получает энергию от причины.

Сущность propter hoc, качественно отличающая её от uniform post hoc, состоит единственно в том, что причина и следствие представляют собой последовательные звенья бесконечной цепи феноменальных форм, которые принимает энергия в своем вечном коловращении. В случае с категорией каузальности весьма поучительна попытка объяснить её ссылкой на вторичную абстракцию от прошлого опыта в том смысле, в каком об этом говорил Вундт.

От ребёнка нельзя ожидать абстрактного понимания факта, который был в г. В своей лекции г. Джоуль на редкость просто сформулировал: В такой довольно-таки наивной форме великий физик воспроизвел точку зрения критической эпистемологии. С позиции истории идей было бы интересно спросить: Наше понимание причинно-следственной связи не согласуется с тем подходом, что априорная категория каузальности на самом деле основывается ни на чём ином, как на неизменной последовательности двух событий, и что может быть так, что позднейшее по времени событие, возможно, не черпает энергии из предшествующего, но оба они суть взаимно независимые боковые звенья ветвящейся цепи каузальности.

Бывает так, что некое событие вызывает два следствия, одно из которых наступает раньше другого, всегда, таким образом, предшествуя ему в опыте. Так молния при грозе опережает гром. И тем не менее, оптическое явление никоим образом не является причиной акустического! Возможно, на это мне возразят, что данный анализ излишне усложнен, а множеству простых людей молния до сих пор представляется причиной грома. Между тем глубина и тщательность анализа как раз и позволяет нам избавиться от примитивных представлений и сделать ещё один шаг к верному пониманию реальной связи вещей.

Человечество до сих пор живёт на основе функционирования врождённой категории каузальности. Теперь нам следует подвергнуть методологическому исследованию функционально аналогичные возможности и достижения животных с более высокой точки зрения человеческой формы восприятия пространства и категории каузальности.

Это, во-первых, предрасположенность к кинестетическому заучиванию маршрутов передвижения и, во-вторых, предрасположенность к бессознательной ассоциации последовательных событий. В её случае научение создает ordo et connectio idearum [ряд связанных идей лат.

Схема движения землеройки в границах своей применимости совершенно правильна! Однако для нас существует и верно воспринимается огромное количество данных, восприятия которых лишена землеройка, — например, если речь идёт о возможности срезать путь.

Кроме того, и с прагматической точки зрения наше восприятие истинно в более высокой степени, нежели образ мира у животных. Очень похожие результаты получаются, когда мы сравниваем их животных предрасположенность к ассоциации с нашим каузальным мышлением: Более глубокое понимание реальности, существенное для нашего каузального мышления, — а именно что энергия переносится от причины к следствию, — недоступно для чисто ассоциативного мышления. И здесь тоже низшая форма мышления априори адекватно соответствует реальности более высокого порядка, но опять-таки только в доступных для неё пределах.

И здесь тоже человеческая форма мышления с прагматической точки зрения более истинна, достаточно вспомнить обо всех её достижениях, недоступных для чистой ассоциации! Как я уже сказал, все мы живём благодаря работе этого важного органа — почти так же, как благодаря работе наших рук. Это важно отметить, поскольку мы, люди, используем такие аппараты подобным же образом, хотя они могут и сильно различаться между.

Прогресс науки, как это правильно отметил Берталанффи, всегда имел тенденцию к дезантропомофизации нашего образа мира. Так, от чувственно-видимого феномена света был совершён переход к понятию сверхчувственных невидимых волновых феноменов. Самоочевидному представлению о каузальности пришли на смену представления о вероятности, арифметических расчётах и.

Несомненно, что разумное существо, лишённое зрения, могло бы понять волновую теорию света, но не смогло бы уразуметь специфически человеческого визуального опыта. Выход за пределы специфически человеческих структур — как это наиболее ярко выражено в математике — не должен наводить на мысль, будто менее антропоморфные представления проникают на более высокий уровень реальности, то есть что они проникают в вещь в себе глубже, чем наивное восприятие. Более примитивное отображение имеет столь же реальное отношение к абсолютно-сущему, как и более сложное.

Так, аппарат по формированию образа мира у животных воспроизводит чисто ассоциативным образом только один аспект действительной трансформации энергии, а именно то, что некое известное событие предшествует по времени другому событию. Продвижение от более простого к более дифференцированному происходит так, что новые дополнительные определения присоединяются к уже существующим. Если при таком продвижении от более примитивных форм отображения мира к более высоким формам определённые данные, представленные в первых, утрачиваются во-вторых, — то это лишь вопрос смены точки зрения, а не более тесного контакта с абсолютно-сущим.

  • 44 слова, которые мы употребляем неправильно
  • Значение слова «априори» в разговоре, толковом словаре, Википедии
  • Кантовская концепция a priori в свете современной биологии

Самые простые реакции одноклеточных отражают тот аспект мира, с которым все организмы связаны сходным образом, — точно так же, как и расчёты-вычисления Homo sapiens, который ведёт исследования по теоретической физике. Но установить, сколько и чего ещё существует в абсолютной реальности помимо тех фактов и отношений, которые нашли свое отражение в нашем образе мира, мы можем не больше, чем землеройка может знать о способах сократить маршрут передвижения при своем сумбурном петляющем обследовании местности.

Сверх того, мы осознаем тот факт, что, как и животные, мы столь же слепы по отношению к не менее многочисленным вещам; что мы, как и они, лишены органов восприятия бесконечно многого из того, что есть в реальности. Формы восприятия и категории — это, скорее, не сам разум, а инструменты, которые он использует. Они представляют собой врождённые структуры, которые, с одной стороны, помогают выживать, а с другой — способствуют окостенению и застою.

Великая идея свободы Канта — а именно та, что мыслящее существо ответственно за всю Вселенную, — страдает тем недостатком, что привязана к жёстким механическим законам чистого разума.

Априорные и предустановленные способы мышления как таковые ни в коем случае не являются чем-то специфически человеческим. Для человека, однако, специфично сознательное стремление не застревать на одном месте, не катиться инерционно-механически по рельсам, но сохранять юношескую открытость миру и добиваться более тесного контакта с действительностью в постоянном взаимодействии с.

Будучи биологами, мы достаточно скромно оцениваем положение человека в совокупной системе природы; нас больше интересует, чего он сможет достичь в будущем на путях познания. Провозглашать абсолютность человека; утверждать, будто любые воображаемые разумные существа, и даже ангелы, должны быть ограничены законами мышления Homo Sapiens — всё это представляется нам непостижимым высокомерием.

Вместо утраченной иллюзии об уникальном месте человека в универсуме, мы выдвигаем убеждение, что в своей открытости навстречу миру он принципиально способен к восходящему росту науки, к развитию априорных формул своего мышления, к пониманию и созиданию фундаментально новых вещей, никогда прежде не существовавших.

В той мере, в какой он останется верен стремлению не позволять каждой новой мысли быть погребенной под надгробной плитой законов, кристаллизующихся вокруг неё, подобно потокам лавы у Ницше, развитие ещё долго не будет встречать принципиальных препятствий.

с этим априори не знаком

Таково наше понимание свободы. Величие и — по крайней мере, на нашей планете — действительная уникальность человеческого мозга состоит в том, что несмотря на свою гигантскую дифференцированность и структурированность этот орган обладает многообразной изменчивостью, лавообразной способностью сопротивляться функциональным ограничениям, налагаемым его же собственной структурой, — способностью, достигающей уровня, на котором его пластичность оказывается даже большей, чем у протоплазмы, которая вовсе лишена жёстких структур.

Что сказал бы обо всём этом сам Кант? Не счёл бы он, что наша натуралистическая интерпретация человеческого разума которым мы, по его разумению, наделены сверхъестественным образом является оскорблением всего самого святого как считает большинство неокантианцев? Мы склонны поверить именно в последнее, поскольку науке никогда не суждено низвергнуть Бога, но только земных, воздвигнутых человеком идолов.

Тем, кто упрекнет нас в недостаточном уважении к нашему великому философу, я отвечу цитатой из самого Канта: Открытие феномена априори — тот проблеск света, которым мы обязаны Канту, и с нашей стороны нет никакого высокомерия в том, чтобы критиковать интерпретацию этого открытия в свете новых фактов как мы это и сделали, критикуя Канта в вопросе о происхождении форм восприятия и категорий.